14 мая 2008
2409

Алексей Сисакян: Вслух про улыбки мысли и дневники души

Поводов напроситься на встречу с директором Объединенного института ядерных исследований в Дубне, членом-корреспондентом РАН Алексеем Сисакяном можно было бы найти предостаточно. Еще бы, ведь руководимый им научный центр - один из самых знаменитых не только в России, но и в мире, в этом институте не раз добивались уникальных результатов, идет ли речь о синтезе новых трансурановых элементов, физике ядра, физике элементарных частиц или других исследованиях. Эти работы позволяют обеспечивать не только интенсивное развитие инновационного пояса вокруг ОИЯИ, но и самое активное участие института в сложнейшем международном проекте - сооружении Большого адронного коллайдера с комплексом экспериментальных установок под Женевой, а с его пуском в ближайшие месяцы - и в проведении экспериментов.

И все-таки искать встречи с ученым побудило событие, на первый взгляд далекое от физики: вышел новый сборник стихов Алексея Сисакяна. "Улыбка мысли" - далеко не первый его литературный опыт, были и другие поэтические сборники. Некоторые строчки из них, признаться, глубоко засели в памяти - эти, например: "Во сне реальность ускользает/ И смешивается - / Как осцилляции нейтрино..." Господи, ну кто же еще мог написать такое, если не физик? Так-то оно так, только почему-то зацепило какие-то струны во мне, человеке совсем другой профессии. Зацепило точно так же, как и эти бесхитростные в общем-то строчки: "У меня простая просьба:/ Чтобы на исходе дня/ Ты, не набожная вроде,/ Помолилась за меня..." Если слова ложатся на сердце, если чем-то необъяснимым берут в плен, что еще требуется от поэзии, чтобы признать: автор этих стихов столь же органично ощущает себя в лирике, как и в физике?

"Дневник моей души открылся перед вами..." - строка, которой начинается одно из стихотворений Сисакяна, - не просто поэтическая метафора. Это и почти научное определение, с доскональной точностью характеризующее весь сборник, ведь стихи, собранные в нем, столь пронзительны в своей искренности, что их только и можно назвать дневниками души. "Я написал все то, что смог, - Я поделился не спеша Тем, что увидела душа, Что мне узреть дозволил Бог..." Чем дальше погружалась я в эту "лирофизику", как с юмором называет свои стихи Сисакян, пользуясь термином, придуманным для его поэзии Татьяной Бек, тем больше крепло желание поговорить с ним не о достижениях института, о чем обычно спрашивают директора крупнейшего научного центра, а "за жизнь". Сказала об этом Алексею Норайровичу, и он сразу согласился: "Это даже интересно, - ответил он. - Когда разговор о физике и наших исследованиях, привыкаешь к одним и тем же вопросам. Давайте нарушим традицию!" Вот так и состоялось это интервью.

- Стихи я начал писать гораздо раньше, чем заниматься физикой. Еще в детстве. Может быть, то было влияние мамы, которая сама увлекалась стихотворчеством, хотя была биологом, как и мой отец. Первый раз я опубликовался в девятом классе, в 1961 году мое стихотворение появилось в газете "Московский комсомолец". Потом, уже студентом, пробовал перо в газете "Московский университет". Но постепенно занятия наукой полностью вышли на первый план, и, когда, получив диплом физфака МГУ, уехал в Дубну, целиком ушел в работу, мне уже и в голову не приходило печатать стихи. Но они тем не менее рождались сами собой, накапливались, и вот на пороге 55-летия решился выпустить свой первый сборник. Потом как-то втянулся, стал публиковаться, почувствовал, что это кому-то интересно...

Я называю это для себя "эффектом Мусхелишвили". Николай Иванович был широко известным математиком, академиком, а еще увлекался кулинарией, любил готовить. Когда его как-то спросили, что находит в этом занятии, ответил: оно позволяет ему каждый день видеть результат своего труда, тогда как наука не дает такой возможности. Может быть, и для меня это так? Написав стихотворение, получаю удовлетворение, а в науке результат видишь очень нескоро, так что, считайте, поэзия для меня - дополнительный способ самовыражения. К тому же есть возможность почувствовать реакцию публики, и если она доброжелательная, это, не скрою, приятно...

- Не колебались, выбирая профессию, не хотели стать литератором?

- Когда я был подростком, меня посещали мысли о писательстве. Очень нравилось, например, писать школьные сочинения, и отец, бывало, даже подшучивал надо мной: "Смотри, сколько книг пылится на магазинных полках, ты хочешь туда же?" Но вообще-то я довольно рано понял, что меня привлекает труд исследователя.

- Вдохновлял пример отца, знаменитого ученого?

- Знаете, мы, дети, не воспринимали его так, для нас он был просто папой, который рано уходил и поздно возвращался с работы. Но росли в атмосфере преданности науке, которой занимались родители, а затем и мои старшие брат, ставший физиком, и сестра - филологом. Да и все мое детство прошло на улице Горького в большой коммунальной квартире, в которой жили исключительно ученые. Нашими соседями были, например, доктора наук, а впоследствии академики Сергей Николаевич Вернов, Иван Владимирович Тананаев, член Армянской академии наук Гагик Степанович Давтян, в том же доме жил академик Иван Матвеевич Виноградов. И в гости к нам приходили почти одни лишь ученые. Молодое поколение обитателей дома, можно сказать, с пеленок ощущало обстановку колоссальной преданности науке, какая отличала ученых этого поколения.

- Значит, все-таки обстановка, а не гены?

- Думаю, сказалось и то, и другое, ведь в науку ведут разные пути. Мой отец, например, родом из небольшого армянского села Аштарак, где особых условий для учебы в общем-то не было, а он всегда хотел учиться, его привлекали физика и математика, но комсомольскую путевку в вуз сельскому пареньку могли дать лишь на агрономический факультет, в сельскохозяйственную академию. Это и определило его судьбу, ведь в академии преподавали выдающиеся ученые, он, например, слушал лекции академика Прянишникова, потом попал к академику Баху. Занимался биологией, но во главу угла всегда ставил физику и математику, потому-то одним из первых объединил эти сферы науки, способствуя появлению таких направлений исследований, как космическая биология и космическая медицина.

Многое из того, что связано с началом полетов в космос, обсуждалось у нас дома, где часто бывали, в частности, Олег Георгиевич Газенко, Василий Васильевич Парин, Владимир Иванович Яздовский, Владимир Николаевич Черниговский... Мы, дети, понятно, не допускались к разговорам взрослых. Но о чем-то догадывались, поскольку имена некоторых наших гостей уже упоминались на пресс-конференциях. Мы тогда не знали, что папа руководил работой комиссии по проверке готовности космонавтов к полету, но смутно догадывались, что предстоят большие события. Как-то, осмелев, я сказал отцу, что очень хотел бы "узнать об этом пораньше". Отец тогда ничего не ответил, а утром 12 апреля в кабинете директора школы, где я учился, раздался звонок, отец попросил позвать меня к телефону. "Алеша, мой мальчик, включайте радио, сейчас передадут очень важное сообщение", - сказал он. Наш директор Анна Павловна сразу поняла, что случилось что-то очень важное, распорядилась организовать трансляцию на всю школу. И мы все услышали то самое знаменитое сообщение о полете Юрия Гагарина!

Отец позвонил мне, дав тем самым сыну-подростку возможность почувствовать причастность к великому свершению. Такое не забывается. Возможно, и это, наряду со всем остальным, определило мой дальнейший выбор.

- Норайр Мартиросович внес огромный вклад в практическую космонавтику и при этом оставался удивительным романтиком, мечтавшим "о путях к населенному космосу". Вы унаследовали этот романтизм?

- Отец действительно верил, что первые полеты - лишь начало пути и человек со временем сможет заселять другие планеты. Но он писал и о том, что путь этот тернист и долог! Вот мы отметили 50 лет со времени запуска первого спутника, а заселение других планет пока все еще кажется фантастикой. Но если вдуматься, что такое полвека с точки зрения цивилизации? Ничтожно малый отрезок времени. Совершенно не исключаю, что "населенный космос" когда-нибудь станет реальностью. Что же касается романтики...

Да, наверное, она во многом повлияла на выбор факультета, ведь я поступал в университет в 1962-м, а тогда все, что было связано с физикой, окружал ореол романтики. Я, как и многие молодые люди моего поколения, находился под впечатлением фильма "Девять дней одного года", физикой занимался старший брат, физикой бредили многие мои однокашники. А еще в нашей 16-й московской школе был замечательный преподаватель физики - Алексей Александрович Седов, заслуженный учитель Российской Федерации. Нам вообще повезло со школами: у нас было много молодых и очень хороших педагогов, поощрявших в нас свободомыслие. Вот характерный пример: готовились к сочинению по "Молодой гвардии", и мы с Витей Савриным (нынче Виктор Иванович - заместитель директора НИИЯФ МГУ), с которым дружим с 1952 года, договорились написать, что преклоняемся перед подвигом молодогвардейцев, а вот роман как литературное произведение никуда не годится. Сказано - сделано. В другой школе за такое по головке не погладили бы, а Тамара Абрамовна Индрубская, наш преподаватель русского языка и литературы (это уже в 17-й московской школе), поставила за грамотность "отлично", за содержание - прочерк. Оставила нас после уроков и сказала, что она может нас понять, но и нам придется понять, что мы не одни на свете, нельзя, не подумав, рубить с плеча. Других последствий не было.

- Физики часто могли себе позволить то, на что не решались другие...

- Это правда, но мы тогда были еще только будущими физиками. Нам повезло с прекрасными учителями и в университете. Я попал на кафедру Николая Николаевича Боголюбова, это была кафедра квантовой статистики. Тогда был настоящий бум вокруг кварковых моделей, только-только появлялись первые работы по строению материи... Вот представьте: когда еще поступал на физфак, о кварках никто даже не подозревал, и все эти удивительнейшие открытия происходили на наших глазах. Чем не поэзия? А ведь мы тогда еще не представляли, что все эти мельчайшие частицы, предсказанные теоретиками, можно будет изучать экспериментально. Когда академик Боголюбов посоветовал после университета поехать в Дубну, я принял предложение, хотя был уже к тому времени женат, отъезд из Москвы привносил определенные сложности. Была альтернатива: аспирантура в Стекловском институте, но там уклон математический, а меня влекла физика.

- И вы поехали в Дубну, про которую написали: "В ожидании снега продрог вместе с нами/ Город наш - неуклюжий, как школьная парта".

- Это просто настроение, так что написал, можно сказать, любя. А город, как и Москва, стал родным, хотя я поначалу думал, что здесь ненадолго. Помнится, зашли с товарищем в Дом ученых в Дубне, встретили там физиков-теоретиков, и они стали расспрашивать нас, новичков, кто мы да откуда. Сказал, что вот приехал поработать какое-то время, а потом вернусь в Москву. И услышал от профессора Н. А. Черникова в ответ: "Э-э, братец, я тоже так думал, но Дубна - болото, засосет!" Тут надо понимать игру слов: Дубна и вправду была построена на болоте, но правда и в том, что она засасывает, невозможно уехать из города, к которому прикипаешь душой, потому что нашел здесь дело своей жизни. Очень скоро я понял: работать так интересно, как в Дубне, не будет нигде.

- "Мы живем в погоне за атомными ядрами, ускоренными до предела, Хотя большинству населения нету до этого дела..." Поэт Алексей Сисакян иронизирует, а каково физику Сисакяну, не обидно, что отношение к физикам, да и вообще к науке, изменилось, что ученые нередко уезжают из страны?

- В отношении общества к науке вообще характерны взлеты и падения, так происходило в разные эпохи, и наша - не исключение, хотя, наверное, пора понять, что без науки у нас не было бы ничего, к чему мы так привыкли и на чем построена комфортная жизнь современного человека. Тем не менее время от времени начинают преобладать популистские настроения, в которых проявляется негативное отношение к науке. Вот и о физике в конце 1980-х говорили: там уже делать нечего... А со второй половины 1990-х физика словно получила второе дыхание, она вплотную подошла к таким удивительным открытиям, которые обещают принципиально иное качество жизни, принципиально новые возможности для развития человечества. Иными словами, в очередной раз стало ясно, что никакая наука не "заканчивается", что простор для познания бесконечен, ему нет предела, как нет предела человеческой мысли.

Я иногда думаю о том, что, возможно, нашему поколению повезло меньше, чем отцу и его сверстникам. Они - поколение созидателей, которое строило обсерватории, ускорители, большие космические установки, крупные институты... На нашу долю выпала миссия сохранить все это и передать эстафету тем, кто идет за нами. Если говорить о Дубне, нам удалось сберечь этот уникальный научный центр, который - без преувеличения - такое же достояние России, как и, например, Эрмитаж, Большой театр или МГУ. Достаточно посмотреть, какие серьезнейшие проекты осуществляются у нас сегодня, чтобы убедиться: Объединенный институт ядерных исследований - по-прежнему один из самых передовых, самых уважаемых научных центров в мире.

Что же касается "утечки умов"... Мне кажется, существует лишь один по-настоящему действенный рецепт, способный ее предотвратить: надо не бояться крупных проектов, они всегда привлекательны для исследователей. Нам надо строить новые ускорители, большие телескопы, современные лаборатории - эта исследовательская база будет самым большим стимулом для ученого, который получит возможность работать в полную силу. Вот основная мотивация для ученого - возможность для самовыражения в науке, проведения экспериментов, опробования полученных результатов... Не будет этого - люди будут уезжать, даже если им начнут платить вполне приличную зарплату. В Отечестве должны начинать создание крупных установок - без этого не будет ни инновационного будущего, ни молодежи в науке...

- Есть такие проекты у ОИЯИ?

- Помимо того, чем мы занимаемся сегодня, а это, повторю, целый ряд очень интересных проектов, есть и очень интересные планы, связанные с будущим. Считаю, у нас есть все шансы претендовать на строительство в Дубне Международного линейного коллайдера. Но за это еще надо побороться, а вот ближайшая перспектива - это сооружение установки "НИКА" на базе нашего нуклотрона. Речь идет о коллайдере тяжелых ионов высоких энергий, пуск его позволит на новом уровне продолжить работы академиков Флерова, Боголюбова, Балдина, Блохинцева и других великих физиков, принесших настоящую славу Дубне. Я глубоко убежден: надо вернуть мегапроекты в Россию, это поможет и возрождению науки, и укреплению экономики страны, и повышению качества жизни ее граждан. В Дубне для осуществления такого мегапроекта есть все условия - у нас отличная научная база, замечательные ученые, налаженная инфраструктура.

- А ведь мы договорились не выходить за рамки поэзии.

- Мы и не выходили. Но вы спросили, кем я себя больше ощущаю, поэтом или физиком. Могу со всей определенностью сказать: если бы в моей жизни не было физики, не было бы, наверное, и поэзии. И наоборот...

http://www.ras.ru/digest/showdnews.aspx?_language=ru&id=c6f8702d-559b-41f4-bbca-86428bed9a4a

14.05.2008

Источник: Московская правда, Виола ЕГИКОВА
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован